Архив рубрики «Человек»
Меня доконали тапочки. Самые что ни на есть обычные тапочки. Дело было так: во время Шаббата в дружественном доме я натерла ноги, сняла туфли и ходила босиком. Вид у меня был лихой и хипповый, мне было хорошо: я вообще всегда и везде хожу босиком, никаких тапочек у нас в доме и в помине не было, а в гостях чужие я не надеваю.
И тут ко мне подошла эта женщина. Поймите, будь она хоть чуть менее приятной, а ее слова чуть менее деликатными, я бы пропустила их мимо ушей. Но она была умна, мила и приветлива. Она сказала: «Когда я была такой же молоденькой, как вы, я тоже любила ходить босиком». Потом вздохнула и добавила: «Но потом я узнала, что это очень нехорошая примета: босиком ходят в доме покойника… Не стоит этого делать просто так». И тут же предложила мне свои запасные кроксы — новенькие, симпатичные кроксы сиреневого цвета, против которых у меня тоже не нашлось никаких возражений.
Предлагаем вашему вниманию выдержки из ее свидетельства, зачитанного в голландском суде и опубликованного в Интернете. Впервые западное правосудие согласилось выслушать официально мнение женщины-мусульманки об исламе в качестве эксперта, признанного судом. Судья зачитал перед камерой заявление Вафы Султан – ее анализ ислама и ее однозначную поддержку Гирта Вилдерса. «Да, Коран – фашистская книга. Нет, ислам не сопоставим с западными ценностями. Нет, не существует умеренного ислама».
Я родилась и выросла в мусульманский семье и была мусульманской в течение 30 лет. Я родилась в Сирии, и с первого класса я изучала Коран по два часа каждый день. Потом я училась на медицинском факультете университета в Халебе, Сирия, и изакончила его в 1981 году. Получив диплом, я проработала 4 года в психиатрической больнице. Я работала в Сирии психиатром до 1989 года, пока не уехала в США. С тех пор я занимаюсь научными исследованиями в области ислама.
В Сирии, даже работая доктором, я находилась под таким мощным влиянием исламской идеологии, что была не в состоянии задуматься о вреде, который наносит наша религия. У меня были сомнения, но я боялась об этом думать. Моя нынешняя работа – компаративные исследования в области медицины, психиатрии и ислама. Я ищу объяснение отсталости мусульманского мира, так как именно вера во многом определяет поведение человека.
Наши действия – это продукт наших знаний. Это верно в целом, и в особенности для ислама. Если вы спросите, какого мнения я придерживаюсь в споре о наследственном и приобретенном характере человеческого поведения, я отвечу: 50% наследственность и 50% воспитание. Но со временем воспитание оставляет отпечаток в ДНК, а ислам существует уже 1400 лет.
Зиновий Гердт родился в местечке Себеж Псковской губернии 21 сентября 1916 года.
По документам Гердт был Залманом Эфраимовичем Храпиновичем. Его отец был коммивояжером, и скончался в годы нэпа. После смерти Эфраима Храпиновича его вдова осталась с четырьмя детьми — Борисом, Фирой, Евгением и младшим – Зямой. В Себеже Гердт прожил до 11 лет, учился в еврейской школе, и в детстве хорошо знал идиш. Школьный учитель литературы познакомил Зиновия с поэзией, которая стала главным увлечением его жизни, а благодаря своей матери Гердт полюбил мир музыки. У его мамы был прекрасный голос, и Гердт позже часто вспоминал, как она пела ему колыбельные песни.
Когда старший брат Борис уехал в Москву и обзавелся там семьей, Зиновий Гердт переехал к нему. В Москве он попал в ФЗУ Электрокомбината, при котором был Театр рабочей молодежи, впоследствии ставший театральной студией Арбузова и Плучека. После постановки «Города на заре» студия должна была стать театром, но этому помешала война. Актёрам ТРАМа, как участникам фронтовых бригад, полагалась бронь, но Гердт пошёл в военкомат и упросил отправить его на фронт, и год провоевал лейтенантом роты сапёров. Сам Зиновий Гердт позже в интервью рассказывал: «Ожидалось, что я выберу «серьезную» профессию. Так сначала и было. Я учился в школе ФЗУ Московского электрозавода имени Куйбышева на слесаря-лекальщика. При заводском клубе был ТРАМ — Театр рабочей молодежи, меня взяли в труппу, я начал играть. В 1933 году в ТРАМ пришел Валентин Плучек, молодой режиссер театра Мейерхольда. Под его руководством мы ставили первые пьесы А. Арбузова — «Мечталию» и «Дальнюю дорогу». В 1938 году Плучек и Арбузов организовали театральную студию. О ней и сейчас нередко вспоминают и пишут. Студийность действительно вещь особого рода: это постоянное ощущение коллективности, общности творчества. В студии Арбузова — Плучека мы готовили постановку «Города на заре». Одним из семи авторов этой пьесы был я, и роль Вениамина Альтмана сочинил для себя сам — всю от первого до последнего слова. Потом началась война, студия стала фронтовым театром. А я в числе других добровольцев пошел на фронт и воевал с 9 июля 1941 года вплоть до 13 февраля 1943 года, когда был тяжело ранен…»
Гердт был ранен под Белгородом, с поля боя его вынесла на себе медсестра, и он больше года провел в больнице. Ему было сделано десять безуспешных операций, и врачи Боткинской больницы, которая во время войны была госпиталем, приняли решение ампутировать ногу, но ведущий хирург и жена конструктора Сергея Королева Ксения Винцентини, везя Зиновия в операционную, шепнула: «Попробую вдоль» — и во время операции попыталась еще раз спасти ногу. Эта одиннадцатая операция прошла успешно, и кости начали срастаться. В результате после лечения одна нога у Зиновия стала на 8 сантиметров короче другой. Хромал Зиновий Ефимович всю жизнь, и позже Валентин Гафт посвятил ему эпиграмму:
О, необыкновенный Гердт,
Он сохранил с поры военной
Одну из самых лучших черт —
Колено он непреклоненный.
В этом году впервые за последние 15 лет на площади перед тель-авивской мэрией не состоялся митинг памяти Ицхака Рабина. Официальной причиной его отмены стал ожидающийся дождь, но сотрудники Центра Рабина не особенно скрывали своих опасений, что митинг будет оскорбительно малолюдным, и что у них практически нет денег на его организацию.
16-я годовщина со дня убийства Ицхака Рабина осталась почти не замеченной на фоне отчета МАГАТЭ, готовящегося сноса домов в поселениях и других событий. По сути, все ограничилось заседанием фракции «Авода» да церемонией в Доме президента, где Шимон Перес вновь с грустью вспомнил своего давнего соратника и до той трагедии куда более удачливого политического соперника. Во многих школах предпочли сделать вид, что забыли провести уроки о «наследии Ицхака Рабина», а учителя тех школ, где они состоялись, констатируют, что дети не проявляют заинтересованности.
Игаль Амир и Лариса Трембовлер — эти имена сегодня известны каждому жителю Земли обетованной. Он — убийца главы государства. Она — женщина, кинувшая вызов еврейскому обществу, обручившись с преступником. Игаль, сев за решетку, обрел любящую жену и планирует стать отцом. Лариса же в одночасье стала изгоем в чужой стране. На все эти жертвы она решилась во имя любви…
…Гибель великого человека всегда порождает множество слухов. Так, в Америке до сих пор говорят о нераскрытом заговоре против президента Линкольна. По сей день неизвестно, каким образом полуслепая Фанни Каплан могла тяжело ранить Ленина. Так и остались невыясненными обстоятельства гибели Кеннеди и последующего за ним невероятного убийства Ли Харви Освальда.
Но только гибель премьер-министра Израиля не выглядела таинственной. На все вопросы тут же нашлись ответы. Игаль Амир стрелял в Рабина на глазах у многотысячной толпы. Он был задержан на месте преступления и никогда не отрицал своего участия в кровавой трагедии. На суде он признался: “Я действовал по велению Б-га!”
Верховный суд Израиля приговорил Игаля Амира к пожизненному заключению. Во время оглашения приговора в зале суда присутствовала молодая женщина — Лариса Трембовлер. Она была родом из России. Это оказалась первая встреча Игаля и Ларисы. Встреча, которая предрешила их дальнейшую судьбу.
По странному стечению обстоятельств, покушение на премьер-министра Израиля Ицхака Рабина зафиксировали на камеру. Видеопленка стала достоянием общественности.
…Тель-Авив. 4 ноября 1995 года. На центральной площади Царей Израиля собралось порядка ста тысяч человек. Только что закончился митинг в поддержку ближневосточного мирного урегулирования в Тель-Авиве. Ицхак Рабин первым спускается со сцены и направляется к машине. Его почти не видно. Но оператор продолжает снимать удаляющегося премьера…
Зачем? Этот вопрос так и повиснет в воздухе.
Выстрел. Еще один. И еще…
25-летнего Игаля Амира скрутили за считанные минуты.
Амнон Лорд
«Я верю, что учитывая исторические обстоятельства и в нынешних международных отношениях существование еврейского народа тесно связано с существованием еврейского государства. Поэтому я толкую это выражение («Нецах Исраэль») как всеобъемлющее, но его смысл меняется в соответствии с обстоятельствами. Нет достойного осмысленного еврейского существования без существования еврейского государства, сочетающего физическое существование, с одной стороны, с еврейскими идеалами, с другой. И поскольку я верю в еврейскую вечность, то в эпоху, в которую мы живем, обязательно необходимо существование еврейского государства, а подчеркиваю – еврейского государства – при условии, что оно не будет затушевывать еврейские идейные ценности. А идейные ценности, характерные для еврейского народа, — это вера, стремление к миру и сохранение моральных и социальных принципов».
Если кто-то затрудняется идентифицировать (из-за переписки истории и мировоззрений в духе Оруэлла в течение лет), автор – Ицхак Рабин. Слова взяты из интервью, данного им в первый год его каденции в качестве премьер-министра в 1975г., Рафаэлю Башану, легендарному журналисту газеты «Маарив».
Желание правых, особенно правых интеллектуалов, твердо придерживаться линии уничижения «наследия Рабина», а также желание левых присвоить себе Рабина как орудие против правых (начиная с Нетаниягу и до последнего поселенца) очень затруднили восприятие настоящего образа Рабина и его взглядов на протяжении лет. Рабин, как можно видеть, не находил нужным растворять понятие «еврейское государство», в которое он верил, растворять в «демократичемких ценностях». Он далек от того, чтобы быть «ахшавистом» («сиюминутчиком»).
А.Афанасьева
«Живу я в Ленинграде, зовут меня Аркадий, а попросту Аркаша иль Райкин, наконец!..» — с этой песенки и началась артистическая карьера легендарного комика Аркадия Исааковича Райкина. Не было в Советском Союзе человека, который не знал бы его знаменитейших монологов и реприз. И сейчас, когда уже нет былой страны, когда и самого артиста нет почти чертветь века, его лицо остается знакомым и родным. А его актерское мастерство так и осталось непревзойденным
Памятник нерукотворный
Аркадию Райкину — 100 лет. Поэтому понятно, что и друзьям и знакомым его, даже самым молодым, в лучшем случае — за 80. Один из них, доктор искусствоведения Станислав Клитин, рассказывает, как он впервые познакомился с Райкиным и его самым ранним творчеством.
— С Аркадием Исааковичем мы учились в одной школе — правда, с интервалом в 15 лет. Когда я впервые услышал его выступление на одном из капустников, мне было лет двенадцать, а Райкину — за двадцать шесть. В 1938 году он закончил институт, а я — 4-й класс средней школы. Нас не пускали смотреть студенческие капустники — считалось, что мы еще не доросли и что-то можем неправильно понять. Но меня пускали — по блату! У меня отец работал учителем литературы. Особенно мне запомнились капустники, которые показывали в Екатерининском саду. Там-то я и понял, что такое настоящий юмор: когда, например, вместо памятника императрицы студенты «воздвигали» памятник директору школы. Звездой капустников был Райкин — я регулярно бегал в парк смотреть его выступления. Ко мне так привыкли, что даже разрешали смотреть из-за кулис. Так я стал свидетелем зарождения грандиозного актерского таланта. Уже вскоре Райкина узнали и по-любили миллионы советских зрителей.
У хорошего журналиста идеологии быть не должно — она вредит ему, как плохому танцору излишества анатомии. Ориана Фаллачи всегда была одним из лучших, она никогда не давала спуску ни правым, ни левым, ни защитникам хорошего, ни любителям дурного. Но у журналистов есть профессиональное заболевание, которое рано или поздно их дисквалифицирует: слишком пристальный взгляд на мир учит, что не все точки зрения равны, что добро и зло не равноценны, и что чаще всего они не соответствуют приклеенным ярлыкам. Этот взгляд учит не верить расхожим истинам, презирать самый опасный вид конформизма – мнение прогрессивного большинства (прогрессивного без кавычек). На склоне лет Ориана Фаллачи обрела единственно возможную для себя идеологию — она пошла на поводу у собственной совести.
Совесть — жестокий наставник. Фаллачи прекрасно сознает, что ее манифест, беспощадное обличение антисемитизма, терроризма и нового фашизма, навлечет на нее смертельную угрозу. Но страшнее всего, наверное, — одиночество собственного голоса среди оглушительного визга благонамеренных. «Даже если все жители этой планеты, — писала она, — будут думать по-другому, я буду думать так, как думаю».
На такое способны только истинные провидцы или сумасшедшие. Но история учит, что предупреждение об опасности никогда не произносят хором. Совесть никогда не говорит хором.
«Ориана Фаллачи, «террористка» из Манхэттена, всемирно известная, чрезвычайно талантливая, сдержала свое обещание: «Разбив стену молчания, я поджигаю детонатор у бомбы, которая хочет взорваться давно», — написала она в своей книге «Гнев и гордость». Эта книга горит в руках, поскольку направлена на подрыв ислама».
Рецензируя книгу Орианы Фаллачи, ее коллега Элизабет Шемла из французской Le Figaro размышляет о судьбе этой талантливой и одинокой журналистки, у которой не было ни семьи, ни наследников – драма не только личностная, но и творческая. Поэтому сама Фаллачи говорила, что роман «Гнев и гордость» — ее «дитя». Как всякий хороший писатель, она вынашивала свой плод: «трудного и требовательного ребенка. Беременность длилась значительную часть моей сознательной жизни, а роды начались благодаря болезни, которая убьет меня, но один Бог знает, услышу ли я первый крик моего ребенка, или буду уже мертва».
Леонид Млечин
Современная история Ближнего Востока в определенном смысле — это реестр несбывшихся надежд и нереализованных возможностей. Эта история была бы менее кровавой, если бы 20 июля 1951 года радикалы не убили иорданского короля Абдаллаха, который вел переговоры с израильтянами. Его смерть была грозным предупреждением каждому арабскому политику, который задумывался о мире с Израилем
Современная история Ближнего Востока в определенном смысле — это реестр несбывшихся надежд и нереализованных возможностей. Эта история была бы менее кровавой, если бы 20 июля 1951 года радикалы не убили иорданского короля Абдаллаха, который вел переговоры с израильтянами. Его смерть была грозным предупреждением каждому арабскому политику, который задумывался о мире с Израилем. После смерти Абдаллаха трон должен был наследовать его сын — принц эмир Талал, но он властвовал только девять месяцев. Его отстранили от власти по причине психического нездоровья. Королем стал несовершеннолетний внук Абдаллаха принц Хусейн.
Король Хусейн, как и его дед, был наделен обаянием и немалым мужеством. Он мог спокойно появиться посреди беснующейся толпы или посетить воинскую часть, не взяв с собой охраны. Король Хусейн не меньше своего деда был расположен к Израилю, но понимал, как трудно убедить в необходимости мира собственных подданных, большую часть которых составляют палестинские арабы. В отличие от Абдаллаха он был просвещенным монархом. Он прекрасно понимал пределы своей власти. Он знал, что не может делать то, что не понравится его собственным подданным и арабскому миру в целом. В самой плодородной и богатой части Иорданского Хашимитского Королевства живут палестинцы, которые считают, что эмир Абдаллах, основатель Хашимитского Королевства, предал палестинское дело и пошел на союз с Израилем. Многие населяющие Иорданию палестинцы вообще считают королевство искусственным образованием. Короля Хусейна всегда тревожила перспектива создания независимого палестинского государства. Он понимал, что рано или поздно палестинцы захотят получить и часть территории Иордании, что никак не устраивало короля. Поэтому он старался не ссориться с палестинскими боевыми организациями и позволял им использовать территорию Иордании для вылазок против Израиля. И предложить Израилю мир он решился только в 94-м.
Михаил Дмитриев
125 лет тому назад, 16 октября 1886 года, родился Давид-Йосеф Грин, известный миру как Давид Бен-Гурион. Именно он 14 мая 1948 года провозгласил Декларацию независимости Израиля и по праву считается отцом-основателем еврейского государства.
У него было редкое и ценное для политика качество — умение убеждать. Так случилось и в мае 1948-го, когда подошел к концу британский мандат на Палестину и Народное правление — правительство еще не созданного Государства Израиль — обсуждало вопрос: провозглашать независимость или отложить решение до лучших времен. Опасались вторжения армий сразу нескольких арабских государств. Сможет ли молодое государство ему противостоять? Но Бен-Гурион, предлагавший не медлить, сумел заполучить нужные голоса. Решение о создании Израиля прошло с перевесом в два голоса: шесть — за, четверо — против.
Здоров и полон веры
Давид Бен-Гурион (в семье его звали Довчик) родился в польском городке Плоньске, там же получил традиционное образование в хедере, религиозной начальной школе. Потом перешел в русскую школу — значительная часть Польши, включая Плоньск, тогда входила в состав Российской империи. Мальчик был в мать: низкорослый, болезненный, худой. Еще одна особенность — несоразмерно большая голова, отличавшая его от сверстников. Когда озабоченный этим отец отвез мальчика к врачу, тот пощупал голову, осмотрел темя и предсказал: «Этот ребенок со временем станет великим человеком». Мать тогда с гордостью решила, что ее сын станет раввином, «великим в Торе». Она умерла внезапно, когда Давиду едва исполнилось 11 лет. Боль от этого удара не покидала Бен-Гуриона еще многие годы. Потом он напишет о матери: «Она была для меня идеалом чистоты, любви, благородства, человечности и преданности».